цитаты

Эти встречи на ветру, на морозе больше его мучили, чем ее. Он чувствовал, что от этих несовершенных встреч мельчает, протирается любовь.

И тогда в струящейся тьме выступали с тихим вращеньем колонны, омытые все тем же нежным, белесым светом велосипедного фонарика, и там на шестиколонном крытом перроне чужой заколоченной усадьбы его вст

Подняв голову, он заставил себя взглянуть на Алферова и, взглянув, подивился, как Машенька могла выйти за этого человека с жидкой бородкой и блестящим пухлым носом.

Этот день его, как и предыдущие, прошел вяло, в какой-то безвкусной праздности, лишенной мечтательной надежды, которая делает праздность прелестной.

Владимир Набоков «Машенька»

И тоскуя и стыдясь, он чувствовал, как бессмысленная нежность, - печальная теплота, оставшаяся там, где очень мимолетно скользнула когда-то любовь, - заставляет его прижиматься без страсти к пурпурной

- Когда я оглядываюсь назад и думаю о краткой, но страстной любви Рыжего и Салли, мне кажется, что, пожалуй, они должны благодарить безжалостную судьбу, которая разлучила их, когда их любовь, казалось

Недели превращались в месяцы, прошел год.

Наконец я понял, почему это место отличалось такой неземной красотой.

То была невеселая участь; ведь так легко быть любимым – и так трудно любить.

Френсис Скотт Фицджеральд «Ночь нежна»

Отец всегда знал себе настоящую цену и на всю жизнь сохранил гордость, унаследованную от двух вдов, воспитавших его в убеждении, что нет больших достоинств, чем мужество, честность, учтивость и природ

- Неужели нет никого, кто бы мне помог по-настоящему?
- Есть, наверно. Прежде всего ты сама.

Френсис Скотт Фицджеральд «Ночь нежна»

Многие люди склонны преувеличивать отношение к себе других – почему-то им кажется, что они у каждого вызывают сложную гамму симпатий и антипатий.

Френсис Скотт Фицджеральд «Ночь нежна»

- Какой чудесный сад!

Они считали вполне естественным, что мир полон странных людей, которые совершают странные поступки. Они понимали, что человек не то, чем он хочет быть, но то, чем не может не быть.

Говорят, женщины всегда с нежностью вспоминают своего первого возлюбленного, - но всегда ли им удается вспомнить, кто был первым?

Уильям Сомерсет Моэм «Луна и грош»

Мало найдётся мужчин, для которых любовь - самое важное на свете, и это по большей части неинтересные мужчины; их презирают даже женщины, для которых любовь превыше всего.

Не знаю, как они проводили время и о чем разговаривали. В сутках двадцать четыре часа, а вершины своей чувство достигает лишь в редкие минуты.

— Я в любви не нуждаюсь. У меня на нее нет времени. Любовь — это слабость. Но я мужчина и, случается, хочу женщину. Удовлетворив свою страсть, я уже думаю о другом.

- Я люблю ее куда больше, чем самого себя. Мне кажется, самолюбие примешивается к любви, только когда ты больше любишь самого себя.

Я вслушивалась в его голос. Да, это был его голос. Откуда во мне этот покой, эта кротость, будто что-то самое важное, живое для меня, уходило?

Отчаяние - какое странное чувство; и странно, что после этого выживают.

Франсуаза Саган «Смутная улыбка»

Есть такая фраза у Пруста: "Счастье очень редко прилетает именно к тому желанию, которое его призвало".

Я поняла, что решительно не способна быть веселой подружкой женатого мужчины. Я любила его.

...и мы обменялись понимающими улыбками, он - как мужчина, неравнодушный к женщинам, я - как женщина, привыкшая к мужчинам, которые неравнодушны к женщинам.

Франсуаза Саган «Смутная улыбка»

Короче говоря, я любила Люка, о чем и сказала себе в первую же ночь, которую снова провела с ним.

"Нам хорошо, только когда мы устаем", - говорил Люк, и это была правда, потому что я принадлежала к породе людей, которым хорошо, только когда они исчерпают определенную часть жизнеспособности, требо

Я думала: "Ну, вот, я рядом с Люком, я около него, мне стоит только протянуть руку, чтобы дотронуться до него. Я знаю его тело, его голос, знаю, как он спит.

Я за все отвечаю. Но за что? За свою жизнь? Она достаточно приемлемая и достаточно вялая. Я не чувствую себя несчастной. Но я и не счастлива. Мне никак; хорошо только с тобой.

Я боялась, не соскучится ли он со мной. Я не могла не заметить, что обычно боялась за себя – не соскучусь ли я – а не за других. Такой поворот меня беспокоил.

Всегда приятно видеть веселыми людей, которым мы причинили огорчение. Это меньше расстраивает.

Франсуаза Саган «Смутная улыбка»

Хоть кто-нибудь был бы рядом со мной, кого я буду беречь, кого я прижму к себе с мучительной, безудержной силой любви.

Ласкова ли я? Надо будет спросить у Бертрана. Конечно, я брала его за руку, не кричала на него, перебирала его волосы.

Любовь приносила мне не только вполне осязаемое физическое наслаждение; думая о ней, я испытывала что-то вроде наслаждения интеллектуального.

Я провела с ним около часа, оглушенная, удивленная.

- Анна, я люблю вас, люблю вас одну. Вы мне верите?
- Не повторяйте мне этого так часто, я начинаю бояться...

Франсуаза Саган «Здравствуй, грусть»

Он любил меня — странное чувство это будило во мне. Я смотрела на его алый рот — так близко от меня… Я больше не ощущала себя интеллектуалкой.

Иметь право думать что хочешь, думать дурно или вообще почти не думать, право жить, как тебе нравится, быть такой, как тебе нравится.

— У вас несколько упрощенные представления о любви. Это не просто смена отдельных ощущений…

Я охотно повторяла парадоксы, вроде фразы Оскара Уайльда: «Грех — это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни».

Я сразу вообразила, как мне исполняется двадцать лет и Анна представляет мне молодого человека — он тоже лиценциат, с блестящими видами на будущее, умный, уравновешенный и, конечно, неспособный на изм

Он наклонился ко мне.

Он неизменно отрицал понятия верности, серьезности отношений, каких бы то ни было обязательств. Он объяснял мне, что все эти понятия условны и бесплодны.

Я любил смотреть, как Пат одевается.

...но глядя на Пат, я чувствовал, как глухая печаль, плотно заполнившая меня, снова и снова захлестывалась какой-то дикой надеждой, преображалась и смешивалась с ней, и одно превращалось в другое – пе

- Но ты не должна меня ждать. Никогда. Очень страшно ждать чего-то.
Она покачала головой.
- Этого ты не понимаешь, Робби. Страшно, когда нечего ждать.

Эрих Мария Ремарк «Три товарища»

Трудно найти слова, когда действительно есть что сказать. И даже если нужные слова приходят, то стыдишься их произнести. Все эти слова принадлежат прошлым столетиям.

- Я так счастлива, - сказала она.

Если я умру из-за мужчины, то только со смеха!

Настоящая любовь не терпит посторонних.

Эрих Мария Ремарк «Три товарища»

Такие девушки, как я, не плачут. Не потому, что не больно, а потому что тушь потечёт.

Любовь зарождается в человеке, но никогда не кончается в нем.

Она полностью отдалась звукам, и я любил ее, потому что она не прислонилась ко мне и не взяла мою руку, она не только не смотрела на меня, но, казалось, даже и не думала обо мне, просто забыла.

- Любовь, - невозмутимо заметил Готтфрид, - чудесная вещь. Но она портит характер.

Эрих Мария Ремарк «Три товарища»

Мне хотелось, чтобы она была для меня нежданным подарком, счастьем, которое пришло и снова уйдет, - только так. Я не хотел допускать и мысли, что это может быть чем-то большим.

Она прикоснулась руками к моим вискам. Было бы чудесно остаться здесь в этот вечер, быть возле нее, под мягким голубым одеялом... Но что-то удерживало меня.

Она спала, положив голову на мою руку. Я часто просыпался и смотрел на нее. Мне хотелось, чтобы эта ночь длилась бесконечно. Нас несло где-то по ту сторону времени.

Никогда я не забуду это лицо, никогда не забуду, как оно склонилось ко мне, красивое и выразительное, как оно просияло лаской и нежностью, как оно расцвело в этой сверкающей тишине, - никогда не забуд

- Любовь! О мой Артур! Когда я вспоминаю этого подлеца, я и теперь еще чувствую слабость в коленях.

Я глядел ей вслед, пока не погас свет на лестнице. Потом я сел в кадиллак и поехал. Странное чувство овладело мной.

- Что ж, давайте чокнемся, - сказал он. – Пусть наши дети заимеют богатых родителей.

Эрих Мария Ремарк «Три товарища»

...как если бы вы шли по дороге с камнями в руках и нашли бриллиант – камни сами выпадут из рук безо всяких усилий.

«Вам хорошо, вы одиноки», - сказал мне Хассе. Что ж, и впрямь все отлично, - кто одинок, тот не будет покинут.

Только не принимать ничего близко к сердцу. Ведь то, что примешь, хочешь удержать. А удержать нельзя ничего.

Эрих Мария Ремарк «Три товарища»

Любовь – это ужасное дело, которое практикуют дураки. Она разбивает вам сердце, и вы истекаете кровью. И что вы получаете в конце? Ничего, просто воспоминания, но вы их никогда не забудете...

Любовь – это самолет из стадиона, предложение у всех на виду, огромные слова в небе. Любовь – это бежать за сотни миль, даже если тебе больно. Все это одно большое чувство.

Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.

«Мастер и Маргарита»

...Открыв глаза, он глянул мрачно с ненавистью повторил свое последнее слово:
- Отравитель...

...Мне вдруг показалось, что осення тьма выдавит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в чернилах.

- Я в самом деле классный летчик.
- Вы весь такой положительный и от скромности не умрете.
- Нет, я скорей умру от искренности.

«Перл Харбор»

Говорят, есть только один верный признак любви: если кто-то над тобой смеется, а тебя радует его смех, ты счастлив. Это значит, что твое «я» уже ни на что не претендует.

— Мне кажется — я всегда ее ненавидел, с самого начала. Я боролся... А впрочем — нет, нет, не верьте мне: я мог и не хотел спастись, я хотел погибнуть, это было мне дороже всего...

Все это было, как последняя крупинка соли, брошенная в насыщенный раствор: быстро, колючась иглами, поползли кристаллы, отвердели, застыли. И мне было ясно: все решено — и завтра утром я сделаю это.

Она швырнула папиросу на пол, вся перевесилась через ручку кресла назад (там в стене кнопка, и ее трудно достать) - и мне запомнилось, как покачнулось кресло и поднялись от пола две его ножки.

Я вскочил – за столом, подперев рукою подбородок, с усмешкой глядела на меня I...

И сквозь стеклянную дверь: все в комнате рассыпано, перепутано, скомкано. Впопыхах опрокинутый стул — ничком, всеми четырьмя ногами вверх — как издохшая собака.

- Не надо! Не надо, - крикнул я.
...Так же, как заслониться руками и крикнуть это пуле: вы еще слышите свое свое смешное «не надо», а пуля – уже прожгла, уже вы корчитесь на полу.

Е. Замятин «Мы»

Я – изо всех сил – улыбнулся. И почувствовал это – как какую-то трещину на лице: улыбаюсь – края трещины разлезаются все шире – и мне от этого все больнее...

Е. Замятин «Мы»

На пол — возле ее кресла, обняв ее ноги, закинув голову вверх, смотреть в глаза — поочередно, в один и в другой — и в каждом видеть себя — в чудесном плену...

Е. Замятин «Мы»

Оправила между колен серо-голубую ткань, молча, быстро — обклеила меня всего улыбкой, ушла.

Е. Замятин «Мы»

— Да... — долгое, темное молчание. Трубка чуть слышно жужжала, думала что-то... — мне непременно надо вас увидеть сегодня. Да, у меня после 16. Непременно.

Разгоревшаяся, вихревая, сверкучая — я никогда еще не видел ее такой, она обняла меня собою, вся. Я исчез...

Е. Замятин «Мы»

Я шел один — по сумеречной улице. Ветер крутил меня, нес, гнал — как бумажку, обломки чугунного неба летели, летели, — сквозь бесконечность им лететь еще день, два...

И во всем этом скрыто какое-то неведомое — потому жуткое — завтра. Это противоестественно: мыслящему — зрячему существу жить среди незакономерностей, неизвестных иксов.

Человек — это роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы читать...

Е. Замятин «Мы»

Там, внизу, пенятся, мчатся, кричат. Но это — далеко, и все дальше, потому что она смотрит на меня, она медленно втягивает меня в себя сквозь узкие золотые окна зрачков. Так — долго, молча.

Копья ресниц отодвигаются, пропускают меня внутрь — и... Как рассказать то, что со мною делает этот древний, нелепый, чудесный обряд, когда ее губы касаются моих?

А я поднял на руки I, крепко прижал ее к себе и понес. Сердце во мне билось — огромное и с каждым ударом выхлестывало такую буйную, горячую, такую радостную волну.

Я хочу одного: I. Я хочу, чтобы она каждую минуту, всякую минуту, всегда была со мной — только со мной.

Там, конечно, будет и она, увижу ее, но только издали. Издали — это будет больно, потому что мне надо, меня неудержимо тянет, чтобы — рядом с ней, чтобы — ее руки, ее плечо, ее волосы...

Я — как машина, пущенная на слишком большое число оборотов: подшипники накалились, еще минута — закапает расплавленный металл, и все — в ничто. Скорее — холодной воды, логики.

Я — один. Все, что от нее осталось, — это чуть слышный запах, похожий на сладкую, сухую, желтую пыль каких-то цветов из-за Стены.

Ю берет у меня розовый талон, а над головой у ней — сквозь стекло стены — свешивается с невиданной ветки луна, голубая, пахучая. Я с торжеством показываю пальцем и говорю:
— Луна, — понимаете?

Вот я — сейчас в ногу со всеми — и все-таки отдельно от всех. Я еще весь дрожу от пережитых волнений, как мост, по которому только что прогрохотал древний железный поезд. Я чувствую себя.

Я молча смотрел на губы. Все женщины — губы, одни губы. Чьи-то розовые, упруго-круглые: кольцо, нежная ограда от всего мира.

И я знаю: до сих пор мой мозг был хронометрически-выверенным, сверкающим, без единой соринки механизмом, а теперь...

А сейчас ему хотелось одного. Заложить взврывчатку подо все свое прошлое, отойти, оглянуться и дернуть ручку.

- Факт остается фактом: она была заведомо неверна ему и, насколько я слышала, совершенно неразборчива.

Она вышла на мостки для натурщиков. Я стал сравнивать ее и картину.

Не знаю, как другие, а я вот неспособен подолгу наслаждаться красотой. Красота – это экстаз; она проста как голод. Ведь о ней говорить нечего. Она как запах розы, который надо обонять, и все тут.